Почему ливанский христианин понимает Иран?
Христианство не учило меня искать самого сильного; оно учило меня искать самого израненного. Оно не призывало меня к трапезам кесарей, а вело в переулки Галилеи, где Христос касался плеч забытых, омывал ноги простых людей и всегда выступал против власти, когда та превращалась в кнут. Поэтому я не удивлен тем, что моя политическая совесть является продолжением моей веры, а не чем-то отделенным от нее. Для меня Евангелие — это не только книга молитв; это еще и книга гражданской позиции.
Именно поэтому я без колебаний говорю, что я, как восточный христианин, нашел в Иране нечто большее, чем просто политику. Я нашел нарратив, который гласит: независимость — это не просто лозунг; сопротивление гегемонии — не преступление; а достоинство порой ценнее комфорта. Я видел людей, которые до сих пор верят, что народы имеют право сказать «нет», даже если ценой этого станут годы осады, давления и изоляции.
Многие могут не соглашаться с Исламской Республикой, и это их право. Кто-то, возможно, критикует политику, методы управления или состояние свобод, и это тоже их право. Но я не могу смотреть на это одним глазом, ибо Восток научил меня, что один глаз видит лишь половину истины.
На мой взгляд, Иран — это не тот образ, который десятилетиями рисовала колониальная пропаганда.
Это не закрытая страна, какой её пытаются представить в воображении людей. Иран — это земля, которая хранит в своей памяти наслоения цивилизаций, множество народов, языков и религий. В его церквях звучат древние молитвы, в его храмах живет глубокая память, в его мечетях бьется сердце целой уммы (общины), а в его горах скрыта история, которая не уместится ни в один газетный заголовок. Поэтому, прежде чем считать его символом конфликта, я вижу в нем землю многообразия.
Я сын Ливана. Я прекрасно знаю, как создаются образы, как они продаются и как сами становятся тюрьмой для истины. Я знаю, как народы низводятся до уровня карикатуры и как ложь при постоянном повторении становится истиной для тех, кто не видел правды своими глазами. Поэтому я не приемлю сведения целого народа к новостному сюжету, политической речи или экономическим санкциям.
Исламская Республика не пугает меня, потому что я оцениваю людей не по их лозунгам, а по их позициям. Я боюсь любой силы, которая превращает человека в бездушную цифру. Я боюсь любого проекта, который строит свое процветание на разрушении других. Больше, чем разногласий, я боюсь оккупации, и я верю, что разность во взглядах никогда не может оправдать соучастие совести в угнетении.
Христианство родилось на Востоке, а не под защитой военных флотов. Не военные корабли принесли его с собой; его несли на своих плечах бедняки. Его несли мученики. Те, кто знал, что крест — это не украшение на шее, а ответственность на плечах; не дерево для хвастовства, а знак самопожертвования.
Поэтому мое христианство по своей сути является сопротивлением: сопротивлением угнетению, прежде чем оно станет сопротивлением личностям; сопротивлением тирании, прежде чем оно превратится во вражду к государствам. Эта вера не спрашивает об идентичности угнетенного, она спрашивает о его страданиях; она не спрашивает о религии убийцы, она спрашивает о самом преступлении. Она занимает сторону не крови, а правды; не племени, а человека.
Чем ближе я становюсь к Евангелию, тем дальше я ухожу от фанатизма. Чем больше я читаю Нагорную проповедь, тем меньше в моих глазах кажутся границы, которые фанатизм провел между людьми. И когда я читаю: «Блаженны миротворцы», я не вижу в этом призыва к капитуляции. Я вижу в этом призыв к установлению справедливости, которая предшествует миру. Ибо мир, рожденный из страха, — это лишь временное перемирие, а мир, рожденный из справедливости, — это и есть сама жизнь.
Я знаю, что эти слова многих расстроят. Я знаю, что некоторые хотят, чтобы восточный христианин оставался пленником своего страха и определял свои дружеские связи не на основе ценностей, а на основе принадлежности к общине. Они хотят, чтобы человек больше боялся своего соседа, чем оккупанта; чтобы он враждовал с тем, кто отличается от него верой, даже если тот стоит с ним в одном строю в защите земли и достоинства. Они хотят, чтобы он жил в застенках своего сословия, в то время как Христос каждым своим шагом разрушал эти стены.
Но я не могу жить в такой клетке. Я ищу не союзников, которые были бы похожи на меня в обрядах; я ищу тех, кто будет сопереживать мне в противостоянии несправедливости. Ибо у справедливости нет религии, у свободы нет церкви, а достоинство не нуждается ни в свидетельстве о крещении, ни в принадлежности к какой-либо конфессии.
Возможно, именно поэтому я понимаю Иран иначе. Я не вижу в Иране безгрешного ангела — как и не вижу таковой ни в одной другой стране. Но, на мой взгляд, Иран стоит в битве, которая выходит за пределы его границ; в битве, суть которой — независимость в принятии решений, отказ от диктата и навязывания, и вера в то, что народы этого региона заслуживают права писать свое будущее собственными руками, а не чужим пером. И это, на мой взгляд, та позиция, о которой нужно говорить с мудростью, а не судить о ней с охваченным страстью сердцем.
Возможно, я ошибаюсь в своих политических оценках; политика — это сфера ошибок и истины. Но я не допущу, чтобы моя позиция была сведена к дешевому межобщинному противостоянию. Ибо христианство, которое я знаю, больше всех общин, шире всех границ и глубже любых политических противостояний. Его ценность измеряется не числом союзников, а искренностью принципов.
И когда кто-то спрашивает меня: «Как может ливанский христианин любить Иран?»
Я улыбаюсь.
А затем отвечаю, что сам Христос научил меня судить человека по той справедливости, которую он созидает, а не по имени, которое он носит; и что любовь — это не награда, которую дают равным, а мост, который строится между непохожими.
Поэтому, когда я протягиваю руку к Востоку, я не чувствую, что отдаляюсь от своего христианства.
Я чувствую, что возвращаюсь к нему.
К тому самому христианству, которое ищет свое место не в чертогах правителей, а в совести угнетенных; христианству, которое, если остается лишь правда, не боится остаться в одиночестве; и которое, встретив иного человека, но единомышленного в защите человеческого достоинства, не колеблется пожать ему руку. Ибо вера, которая не порождает мужество, превращается в бездушную привычку; а вера, которая не встает на защиту человеческого достоинства, становится лишь торжественным ритуалом. Я же хочу, чтобы мое христианство оставалось таким, каким я знал его две тысячи лет назад: хлебом для нуждающихся, голосом для угнетенных и светом, который изгоняет тьму прежде, чем спросит у нее, какова ее природа.
Автор: Рони Альфа, ливанский писатель и мыслитель
